Лицо Клауса имеет жуткий желто-синий оттенок, и я стараюсь на него не смотреть. Это первая смерть в нашем подземелье. Через две недели после бескровного переворота, когда мне казалось, что все уже утряслось, наш спаситель повесился.

— Жаль, не желал ему зла, но с другой стороны, вполне предсказуемая реакция, — прокомментировал Павел, не отрываясь от микроскопа. — Негибкость психики. Не смог пережить потерю власти. Да. Печально. Он мог бы оказаться еще очень полезным… Но прости, Катрин, на похороны я не пойду.

— О мертвых или ничего, или хорошее. Пусть земля ему пухом… — хрипит Глеб. — Знаешь, правда работы много…

И вот, представляя «русскую коалицию», я стою рядом с Жан-Клодом у торца стола, на котором лежит то, что еще вчера было Клаусом. Через некоторое время его положат в морозильную камеру и он останется там до того часа, когда мы отважимся выйти на поверхность, чтобы похоронить его как следует. «Когда же это случится? Не исключено, что он пробудет в холодильнике до Судного Дня…» Сколько раз я читала красочные описания переживаний при виде смерти. Все не то… Я очень ясно понимаю, что это мертвое тело лишь первое звено в цепочке, где мне тоже предстоит занять какое-то место, и что же я чувствую? Ничего.